«В Рязани — бункер, в Риме — ярмарка»: откровения итальянского психотерапевта, прожившего годы в Рязани

Джузеппе Страно — итальянский психотерапевт, который вместе со своей супругой Маргаритой уже много лет живет на два города. Полгода они проводят у него на родине в Риме, полгода на родине Риты — в Рязани. За время отношений с Ритой и знакомства с культурой и историей России Джузеппе проникся ей, научился ее понимать и принимать больше, чем некоторые русские. Он полюбил наши традиции, нашу поэзию, нашу природу и даже наш менталитет. Поэзию полюбил настолько, что начал переводить на родной итальянский недооцененных там русских классиков — Цветаеву, Есенина и Высоцкого. Корреспонденту YA62.RU Джузеппе рассказал, чем отличаются римляне от рязанцев, в чем величие Высоцкого и почему европейцам никогда не понять глубины творчества Балабанова. Почему рязанцы настороженные, а римляне — открытые Дверь в Россию Джузеппе открыла Рита, после общения с ней он узнал о русских поэтах, побывал в Рязанской глубинке, посмотрел фильм «Брат» и начал слушать Высоцкого. «Мы познакомились в интернете. Сначала мы много разговаривали, потом решили встретиться. Несколько раз я приезжал в Россию, потом Рита приехала в Италию. Наши отношения развивались. И в конце концов мы решили пожениться», — рассказывает он. Разница менталитета, хоть она действительно существует, не помешала им найти общий язык: «Когда вы говорите на разных языках, всегда трудно понять друг друга. Может быть, когда ты не понимаешь язык, ты тоньше чувствуешь другие вещи. Ты замечаешь взгляд человека, видишь, как он молчит, как он дышит, как он двигается. И тогда, я думаю, я разглядел Риту без слов. Когда ты не знаешь язык, ты не страдаешь многословием, ты должен говорить вещи действительно важные. Когда ты знаешь язык, можно пускать много пыли. Если ты хочешь понять человека, то это можно сделать и без знания языка», — сказал он. Национальный характер, по его мнению, конечно же, тоже есть, но личные качества важнее каких-то усредненных черт. «Надо понимать, что глупые люди есть и в России, и в Италии. Есть умные в России, и умные в Италии. Есть открытые и закрытые люди, чувствительные и не чувствительные. И, если брать в среднем, то отличия, конечно, есть», — объясняет Джузеппе. Например, его в первую поездку в Рязань поразило, как у нас организована торговля. «Я не знаю язык, я вижу надпись „Магазин“ и стены, и не могу понять, что продается в этом магазине. В Италии, если у тебя есть какая-то маленькая витринка, окошко, то люди там показывают все, что у них есть. А в Рязани все закрыто, очень много железных дверей. Если ты заходишь в магазин в Италии, то тебе сразу говорят: „Buongiorno!“. Заходишь в Рязани и чаще всего молчат. Я спрашиваю: „У вас есть черная обувь“. Мне ответят: „А вы не видите сами?“. Модель жизни в Риме — это ярмарка на площади, ярко выраженная экстраверсия, а в Рязани — бункер», — объясняет Джузеппе. По его словам, даже если вы видите в первый раз итальянца, то он будет хлопать вас по плечу, как старого друга, будет дружелюбен и внимателен. Но это не столько отношение к вам, сколько формальность, традиция. Итальянская приветливость и открытость, — поведенческая модель, психологическая структура, за которой не всегда скрываются искренние чувства. Он рассказал, что, когда приветствует новых соседей, они поначалу отвечают скупо и смотрят с подозрением. Но в третий или в четвертый раз человек уже начинает улыбаться, раскрываться. И это, по мнению итальянца, исторически оправданно. Рита в свою очередь рассказала о своей знакомой японке, которой итальянец в Неаполе, — а это Италия в квадрате, — бросил: «ciao amore mio». Девушка не находила себе места и думала, что разбила сердце итальянцу, потому что для японцев слово «любовь» имеет огромный вес. А для итальянцев это всего лишь приветствие. Ей было сложно привыкнуть и к тому, что для итальянцев ценность имеет сам разговор, а не его смысл. Рита вспоминает, как на улицах Рима к ней обратилась женщина, которая не могла выбрать сережки — якобы за советом. Она попыталась помочь ей с выбором, но в какой-то момент поняла, что женщина ее просто не слушает, ей был важен не результат общения, а сам процесс. Правда, по словам Риты, это бывает и в России. Между Римом и Рязанью Конечно, как говорит Джузеппе, есть экстраверты и в России, но если брать в среднем, то их тут меньше. Менталитет определяется историей народа, его генетической памятью и опытом. Правда, понять Россию Джузеппе смог только тогда, когда некоторое время прожил здесь. «К тому же я немножко нетипичный итальянец. Например, мне нравится молчание, тишина. Мне нравятся ненавязчивые люди. В Италии я всегда должен защищаться. Тут не нужно защищаться, никто не пытается нарушить твое личное пространство. Это не очень типично для итальянцев, но я люблю такое», — говорит он. А еще Джузеппе в Рязани столкнулся с типичными для рязанцев проблемами, что, наверное, тоже помогло ему понять русских. Он не смог здесь найти работу, несмотря на несколько своих специальностей: «Я не хотел уезжать в Италию, мы хотели жить вместе с Ритой. Но это оказалось невозможно, я тогда так ничего не нашел. Искал работу психолога, искал работу в языковой школе, работу в области программирования — это мое хобби. Теперь стало проще, потому что я пенсионер», — говорит он. Сейчас они нашли наиболее подходящий формат жизни для себя — на два города. Полгода они живут в Риме, полгода в Рязани. «У каждого в нашей паре своя Родина, и обе нам обоим дороги, трудно выбрать одну из них, и потому вот такой вариант, жить и там и тут, для нас показался более гармоничным», — говорит Маргарита. Джузеппе отмечает, что порой ему мне не хватает солнца, моря и тепла. «Но зиму я предпочитаю в России. Мне нравится снег, холод. Ну, может быть, это зависит от моей персональной истории. Потому что у меня в роду есть норманны, северные европейцы», — говорит он. Джузеппе родился в Котанье, это город под вулканом Этна, и до пяти лет играл на пляже рядом с морем, а говорил только на сицилийском диалекте. «Потом моего отца, военного, отправили на север Италии, к Альпам, там очень холодная зима, двери в моем доме иногда не открывались, потому что их заносило снегом. И там я начал любить снег. Я все детство провёл там, где бывает зима и снег. И в Риме зимой мне этого не хватает», — говорит Джузеппе. — А как вы проводите зиму в России, — спрашиваю я. — Сидит дома, — шепчет Маргарита. — А как же лыжи, зимний лес? — Об этом он говорит в Италии, — улыбается она. — Я катался на лыжах. Я катался на сноуборде, но тут можно только на равнинных лыжах. И я миллион раз думал о том, что хочу это делать, но не делаю. Я любил бегать, ездить на велосипеде. Но сейчас я стал ленивым, сижу дома и любуюсь снегом из окна. Но про лень Джузеппе лукавит. Его страстью стали переводы русских поэтов и музыкантов на итальянский язык. Цветаева — как Бах, Есенин — как Моцарт, а Высоцкий — как поход в оперу Есенина в Италии знают плохо. Из-за сильных коммунистических традиций, идеализации Русской революции в Италии популярен Владимир Маяковский. Как говорит Рита, именно Маяковским в основном представлена русская литература в книжных магазинах Рима. «В Италии не так много людей, которые любят поэзию. Больше, я бы сказал, в Италии любят музыку. В Италии знают поэтов, которые жили и воспевали эпоху революции. До знакомства с Ритой я тоже знал только Маяковского», — говорит Джузеппе. Он объясняет, что примерно до конца шестидесятых годов в Италии была самая крупная коммунистическая партия в Европе. «Многие итальянцы тогда интересовались Россией, потому что романтизировали русский коммунизм, Советский Союз. Как вы мифологизируете Европу, так и мы мифологизируем Россию. Для нас это единство, солидарность, свобода, равенство. Примерно как для вас Европа — это свобода слова и личности. Это немного верно для Европы, немного верно для России. Но не до конца», — убежден он. Джузеппе вспоминает, как в свое время восхитился красотой поэзии Марины Цветаевой, просто увидев поэтический рисунок напечатанных на странице фраз. Потом Цветаеву ему прочитала Рита, он еще не очень хорошо понимал русский, и воспринимал это тоже как музыку — слушал звуки, ритм и настроение. Джузеппе в какой-то момент задался целью перевести стихотворение Цветаевой на итальянский. Эта идея захватила его всецело, и он не спал несколько ночей, пока не добился такого перевода, который ему понравился. Перевод он показал своему другу — итальянцу, которые преподает русский язык в одном из университетов Рима. И тот похвалил, сказал, что сам бы так перевести не смог, несмотря на свои знания русского. Позже Джузеппе увлекся переводами Есенина — наш земляк ему запал в душу. Переводил некоторых сасовских поэтов и рязанских бардов. Все, что его самого оставляет неравнодушным, он хочет показать и своим землякам. «Цветаева, как Бах. Её поэзия, как математика. Рerfetto. Идеально. Совершенно. Я знаю, она работала много времени над словом. А Есенин, как Моцарт. Как будто бы ему все легко дается. И еще я понял, почему русским так важна поэзия. Намного более важна, чем в Италии, Франции и других странах. Я делал конференции про поэзию в Сасове, а это совсем маленький город, и там приходило всегда много людей. Я думаю, из-за общего мотива — поэзия для русских это психотерапевтический сеттинг. Потому что обычно русские не склонны выражать свои чувства. Они должны для этого напиться. Или должны быть уверенным, что они могут доверять. Поэзия — это ритм, структура, и форма для множества чувств и переживаний, которые бурлят внутри тебя, и которые тебе сложно выразить иным способом», — убежден он. Когда он ещё недостаточно хорошо знал русский язык, он воспринимал его тоже как музыку: «Мой способ слышать вещи нетипичный. Я чувствую ритм. Я чувствую музыку. Я слышу музыку в немецком. Это совсем другая музыка. Слышу музыку в японском, и она тоже отличается». Вопрос о том, на какую музыку похож русский, заставил Джузеппе задуматься. «Может быть на симфонии Дворжака. Это музыка, похожая на морские волны, энергия, которая растет медленно, и потом накрывает как волна. Музыка, которая обрушается на тебя», — говорит он. Он проникся даже Высоцким, хотя кажется на первый взгляд — для того, чтобы понимать страсть и драму Высоцкого, надо думать по-русски. Даже фильм «Брат», который сложно понять тем, кто не представляет себе, хотя бы со слов родителей, разруху 90-х, Джузеппе зашел: «Я знаю, что этот фильм нравится почти всем русским, и мне он очень понравился. Как фильм, „Брат“ работает на разных уровнях. У него хороший сюжет, есть герой, который так или иначе восстанавливает справедливость. Герой, который поначалу не выглядит как человек, особенно стремящийся быть героем, но из-за чувства братства становится им. Думаю, во многих отношениях этот фильм понравился бы и европейцам. В конце концов, здесь есть и сцены экшена, и сюжетные повороты. При поверхностном взгляде это американщина: одинокий герой, который побеждает всех. Но в этом фильме есть нечто, что отзывается в русской душе. По крайней мере, я так чувствую. И это идея, что героизм главного героя не преувеличен. Его героизм, по сути, молчалив, ему не нужна внешняя шумиха или признание. Это бескорыстный героизм, который ничего не ждёт взамен», — объясняет Джузеппе. По его словам, есть и западные фильмы, которые следуют той же модели, но взгляд режиссёра, музыка и сами истории всегда немного склонны делать историю эпичной. В «Брате» этого нет, а героизм показан как нечто обыденное. «И ещё нет подчёркивания любви или солидарности с братом. Главный герой действует, потому что он такой, и всё. Я считаю, что именно это больше всего проникает в суть и отражает некую русскую душу. Риск и даже смерть принимаются не в эпическом, а в этическом ключе. Так надо. Настоящий мужчина делает это — и всё. Трудно объяснить это западным людям, особенно поверхностным европейцам», — уверен он. И русские и итальянцы верят в чудо — Джузеппе, похожа ли духовность итальянская на русскую, то, что преодолевает границы и сближает людей? Не зря же в России традиционно любят Италию, — интересуюсь я. — Красивый вопрос. Кажется, нет, но на самом деле — да. У наших народов есть чувство, что важные вещи — нематериальное, не то, что ты видишь и трогаешь. Для протестантов значимы вещи, которые ты можешь осязать, а у католиков и православных этого нет. Когда я говорю «католики», я имею в виду исторические традиции, а не религиозность саму по себе. У католиков есть Санта-Клаус, Святой Николай, у русских — Дед Мороз. У протестантов нет этого, у них вообще нет понятия о чуде, miracolo, о сверхъестественном. Итальянцы, испанцы, и русские похожи в том, что у них есть понятие о чуде. И это понятие для них ценно. О насущных моментах жизни в Риме и Рязани вспоминаем в самом конце беседы. И тут рязанцам есть чем гордиться за свой город. Здесь, как говорит Джузеппе и подтверждает Маргарита, лучше и доступнее здравоохранение, обслуживание в банках. «Может быть 20 лет назад в Италии было лучше с медициной, до 90-х годов у нас было хорошее здравоохранение, но после 90-х все стало деградировать. У вас сейчас уровень и доступность здравоохранения лучше. В Италии, только если у тебя очень много денег, ты сможешь найти хороших врачей. Есть трудности и в других сферах. Например, я захожу в банк и нахожу людей, которые тебя сразу могут проконсультировать. В Италии персонала очень мало в банках, к тебе никто не подойдет и не поможет», — говорит он. Маргарита рассказала, что была удивлена тем, как работает социальная сфера и сфера обслуживания в Италии. «Если тебе нужно решить вопрос в банке, ты должен взять талончик, забронировать время. И ты не можешь прийти в тот же день. Это будет, хорошо если через неделю или две… В Италии надо потратить месяц для того, чтобы получить банковскую карту. А в России мы сделали ее за один день», — говорит Маргарита. Сильно отличается и природа — в Италии это яркие, контрастные цвета, море, горы, а в Рязани — тихая, мягкая утонченность. Рита говорит, что для них ценно и то и другое. Если уж мы так много говорили о море, то Рим, по ее словам, это громкая симфония, а Рязань — лирическая протяжная песня, разлившаяся над луговыми просторами. И выбрать, что из этого лучше, невозможно. Это просто разные состояния.