«Понаехали сюда»: супруги переехали на Алтай и живут посреди поля в юрте — как они изменили свою жизнь

— Нам не хватило места в квартире.

— Ну да, и вместо 50 квадратов у нас теперь 52 тысячи квадратов, на которых можно разгуляться.

Примерно так, если кратко, Алена и Никита с ходу объясняют свое решение переехать из Красноярска в Уймонскую долину — это в республике Горный Алтай. Там они уже год живут вместе с псом Доссом, а с недавних пор еще и с жеребенком Лилу. Выращивают овощи, пользуются лунным светом вместо фонаря и больше не страдают от шумных соседей. Зато знают, что такое жить без электричества и прочих благ цивилизации, когда до ближайшего населенного пункта восемь километров по единственной грунтовой дороге. Наша коллега, корреспондент NGS24.RU Светлана Чернушевич пообщалась с парой и узнала, каково это — иметь даже не домик в деревне, а палатку в алтайском поле.

— В Красноярске мы жили обычной городской жизнью. Обычные люди, которые любят цивилизацию, сферу услуг, инфраструктуру, — начинает свой рассказ Алена. — Уехав на Алтай, мы сейчас живем практически в лесу. Наш участок — сельхозземля — находится в поле, до нас еще восемь километров от поселка, по грунтовой дороге. У нас пока нет электричества. Конечно, по электричеству мы немного скучаем, потому что мы уже год живем здесь в юрте, и многие вещи без минимальных удобств — электричества, воды — просто невозможны.

— Нам, наверное, хотелось не кардинально изменить свою жизнь, а в первую очередь жить на природе, жить в лесу, заниматься чем-то связанным с землей, — продолжает девушка. — Мы выбрали фермерство, выращивание разных культур, возможно даже каких-то животных в будущем. Естественно, в городе или где-то недалеко за городом, где не совсем чистая экология, это невозможно сделать.

— Давай, наверное, я добавлю кое-что о том, что нас сподвигло на это всё, — вступает Никита. — Мы познакомились с Аленой, купив квартиры в одном доме. Это была многоэтажка, 24 этажа, 276 квартир, одноподъездный дом. Там мы создали инициативную группу, занимались управлением дома, общением с людьми. И мы просто, наверное, наелись этого вдоволь.

— Плюс еще всю жизнь в сфере услуг работали (Никита работал в сфере ЖКХ, а до этого держал автосервис, Алена была педагогом, а позже флористом. — Прим. ред.), — добавляет Алена.

— Да, — соглашается Никита. — А в новом доме еще и слышимость хорошая была между соседями. И мы людям объясняли, что если вы хотите одиночества, тишины, то загородный дом — это ваш вариант. И, получается, мы себе свой же совет и посоветовали по итогу. Еще ситуации, когда просто в лифт заходишь, с людьми здороваешься, а они отворачиваются и в стенку смотрят. Постоянно какие-то все злые. Вот это давление негативное ощущается в городе. А здесь тишина и покой. Настолько тихо, что когда к нам приезжают родственники или знакомые, то говорят, что от тишины здесь в ушах звенит, особенно вечером, когда все животные полностью затихают. В городе этого было не добиться. Мы сначала выезжали в лес, уходили на Столбы, но потом нам надоело, что на дорогу мы тратим по два часа туда и обратно, чтобы просто в лес съездить отдохнуть. И в лесу ты тоже недолго можешь находиться, потому что всё равно в городе нужно куда-то бежать, что-то делать, что-то искать, зарабатывать деньги и так далее. Здесь можно с земли питаться, выращивать продукты, и, по сути, это и будет работа не выходя из дома. Ну и, опять же, мы такие сферы деятельности выбрали, чтобы по максимуму можно находиться на участке, какие-то доходы иметь и при этом не быть в уязвимом состоянии.

— Минимально контактировать с людьми, даже здесь, — заключает Алена.

— Уехали мы в августе 23-го года; пока нашли землю, пока появилась возможность переехать, это было ближе к лету. Получается, прямо на участке живем ровно год, чуть больше даже. А из Красноярска два года назад уехали, — говорит Алена. — Я в детстве здесь жила [на Алтае], и хотелось прям дикую природу. Мы живем в горах Алтая — это не предгорье, не Горно-Алтайск, не Манжерок. Мы живем у подножия Белухи — она по прямой от нас в 70 километрах. То есть это прямо очень-очень-очень высоко, очень-очень-очень далеко. Тысяча метров над уровнем моря. Здесь очень дикие места в плане природы. Мы просто очень любим лес, и до этого любили. Всегда скучали, когда в городе нужно было куда-то ехать два часа, чтобы насладиться этим одиночеством, тишиной, чистотой. И решили, что это наш вариант. Мы не боимся трудностей, не боимся бросать себе вызов. Приняли решение вдвоем, это наше обоюдное решение. И никто никого не тянул: «А вот поехали, давай всё бросим».

— Мы готовились к переезду года полтора. Изучали обстановку в долине и вообще в республике. Для того чтобы сюда приехать, мы купили машину, пока находились в Красноярске. Это тысяч 700, плюс еще тысяч 300 мы в нее вложили, чтобы здесь года два, а то и три не париться. Мы продали мою квартиру — это еще 4,5 миллиона, и этих денег нам хватило на первые два года. Участок мы в собственность приобрели — на тот момент это было 500 тысяч за пять гектаров сельхозземли, — говорит Никита.

— Это на 23-й год, сейчас цена уже, конечно, другая, — уточняет Алена.

— Да, и с учетом того, что здесь уже есть скважина, договор с сетями заключен, то, по местным расценкам, около семи миллионов сейчас такой участок уже будет стоить, — говорит супруг девушки.

— И ни разу не возникало желания вернуться или мысли: «Ой, что же мы наделали!»?

— Это коварный вопрос. Я не деревенский человек, никогда не жила в деревне, — признаётся Алена. — Поэтому, когда мы оказались здесь зимой и у нас перемело дорогу — в принципе на машине можно выехать, но до дороги нужно километр прочистить лопатами; перемерзла скважина, у нас не было воды, чтобы помыть посуду, помыться, — это было тяжело. Первая зимовка для меня лично, может быть, как женщине, была непростая. Были метания — вот эти торги, депрессия. Я всю жизнь жила в городе. Это такой контраст, который бил по голове. Сейчас прошел уже год, и я знаю, к чему мне готовиться этим летом, к чему готовиться осенью, зимой. И я понимаю, что в следующую зиму я войду уже намного легче. Но вот именно уехать, всё бросить — я хочу обратно в город — такой мысли не было никогда.

— А ты расскажи, как ты в Горный Алтай съездила? — подначивает супругу Никита.

— У меня были дела. Я ездила в столицу нашей республики. Уже говорю: нашей. Если честно, даже тут недавно писала какой-то пост, написала слово «Красноярск» — и такая: «Какое слово необычное». Я его даже визуально разучилась понимать, что это мой родной город. То есть я говорю Красноярск, а вот от написания я отвыкла, — немного отвлекается, но тут же возвращается к вопросу Алена. — В общем, ездила по делам в Горно-Алтайск. В Республике Алтай — это единственный город. Все остальные населенные пункты — поселки и деревни. Первые несколько часов — это «вау»: я среди этих пятиэтажек, десятиэтажек, кафе, можно прогуляться по парку… и всё. Через два часа начинаешь видеть какую-то городскую матрицу. Возможно, просто потому, что я два года не была в городе, в первые часы это было «вау», что-то знакомое. Но через два часа: «Всё понятно, я помню, что это такое, я хочу к себе домой, сюда — на участок, хочу на природу, чтобы вокруг меня был минимум рукотворного, человеческого».

— У нас здесь нет ограниченного пространства. У нас участок в пять гектаров и нет забора вообще нигде, и нет ощущения, что где-то что-то заканчивается или начинается что-то новое, — продолжает мысль Алены Никита. — И кстати, приехав сюда и пожив здесь, я, наверное, первый раз в своей жизни увидел полностью природный цикл — весна, лето, зима, межсезонье, как оно меняется. Потому что в городе этого было вообще не видно: ты выходишь, вроде снег растаял, уже трава зеленая. Ты другим увлечен. А когда ты на природе находишься, видишь, как эти изменения происходят. Потом, наверное, первый раз мы такое небо увидели, из-за того, что здесь 1000 метров над уровнем моря. Млечный Путь видно невооруженным взглядом.

— И я был очень удивлен, что, оказывается, луна ночью может светить не хуже фонаря. Глаз привыкает, и ты аж видишь тень от себя ночью. В городе этого было невозможно ощутить. И еще привыкаешь телом к ритмам природным, потому что освещения паразитного нет — когда стемнело, тебе уже пора идти спать. Ты впадаешь в природный цикл. Солнышко встало, ты проснулся, пошел заниматься делами. Солнышко заходит за горизонт, ты заканчиваешь работать и идешь спать ложиться.

— В долине много поселков. Здесь живут и коренные алтайцы, и, если можно так выразиться, коренные русские — большинство из них оказались здесь в советское время. Местные люди скромные, спокойные, в каком-то смысле закрытые. Я не говорю, что они необщительные, люди достаточно легко идут на контакт, но в целом держатся немного обособленно, — рассказывает Алена.

— Очень часто бывает, что приезжие люди неприлично ведут себя и по отношению к природе, и просто где-то в магазинах. Мы сами два года здесь пожили, и сейчас прямо видим: о, это приезжие, это туристы, — говорит Алена. — Мы слышали о том, что раньше местное население как-то агрессивно относилось к приезжим, чуть ли не с ружьями встречали. Если честно, это какие-то байки, которые ходят по интернету. Я не знаю, почему они существуют. Мы даже сами, когда искали информацию про Алтай, натыкались на такие истории, но по факту мы приехали, никто нас ниоткуда не выгонял никогда, если мы сидели костер, например, разводили. Мы всегда убираем за собой мусор. Мы знаем, что такое дикая природа, не шумим, не ломимся к кому-то в дверь. Я думаю, что это такое общечеловеческое — оно везде одинаковое. Если ты в чужой монастырь со своим уставом не суешься, то и к тебе вопросов нет.

— Ты что-то как-то прибедняешься, — говорит Никита, выслушав Алену. — Когда мы сюда приехали, мы познакомились с коренными алтайцами, и нас пригласили на Мюргуул — это их ритуальный праздник.

— Да, национальный языческий праздник поклонения природе в их храме, — кивает Алена. — Для них природа — это храм под открытым небом. И мы были приглашены на их закрытый, чуть ли не семейный праздник.

— Там, грубо говоря, было 50 человек, и всего двое-четверо русских. Остальные все алтайцы. Они нас пригласили к столу — стол там накрывают такой ритуальный, барашка варят, — рассказывает Никита.

— Посвятили в свои традиции, объяснили, почему они так, а не иначе что-либо делают. Например, у алтайцев тоже есть традиция повязывания лент, как, например, в Туве. И каждый цвет, где повязывают ленты, всё обозначает что-то свое и имеет смысл, и нам рассказали почему. Мы только первый месяц жили, и вот это произошло, — говорит Алена.

— На самом деле алтайцы расположены, и они доброжелательные ребята. А вот с русскими тут достаточно тяжело, потому что они больше всего, наверное, заглядывают на других приезжих, что типа: «Понаехали сюда», — заключает Никита.

— «Земли наши отнимают и как-то теснят нас» — такое в основном мы правда слышали только от русских, — подтверждает Алена. — От алтайцев — коренных, настоящих алтайцев, которые даже по-русски очень плохо говорят, — мы таких претензий никогда не слышали, люди очень скромные.

— В будущем есть желание заниматься животными — не просто для себя держать курей или корову, а создать КФХ [крестьянское (фермерское) хозяйство] и заниматься, например, мясо-молочной продукцией, если будет корова, например. Но пока хотели начать с куриц, — делится планами Алена.

— Суть в том, что хотелось бы иметь определенную автономию, — объясняет задумку Никита. — Куры — это мясо и яйцо. Мы едим мясо, а куры — это самое простое, с чем можно взаимодействовать, они живучие.

— Требуют меньше ухода, — добавляет Алена.

— Опять же, их нужно будет на мясо как-то готовить — убивать, колоть, как это правильно сказать. И я смогу это сделать. Но, допустим, если взять козу или какое-то более осознанное животное, пока мне тяжело перешагнуть эту черту, — объясняет Никита. — Сейчас начался сезон, и если мы выезжаем в магазин, а выезжаем мы раз в неделю, то можем не застать мясо или яиц — их просто раскупают. Поэтому хотелось бы автономии в плане мясной продукции. Речь даже не о том, чтобы ее продавать, — хотя бы для себя. А в дальнейшем мы планируем КФХ.

— Вы, наверное, знаете, что таких, как вы, — тех, кто бросает всё, уезжает куда-то, так скажем, вдаль от цивилизации, куда-нибудь подальше, — нередко называют дауншифтерами. В переводе это «движение куда-то вниз». Вы согласны с таким определением или вы бы свой путь как-то иначе характеризовали?

— Очень часто про нас, в том числе многие знакомые, друзья, коллеги, говорили, что мы якобы бежим из города от проблем. Часто это бывает у людей: финансы, кредиты, долги или трудности в общении. Это не наша история, мы не убежали ни от чего, — говорит Алена. — Но в каком-то смысле это дауншифтинг — в том смысле, что ты как бы снижаешь темп жизни, потому что цивилизация стремится нарастить эти масштабы, эти обороты, скорости. И только этот смысл нам подойдет.

— Мы не отрицаем электричество, не отрицаем технологии, мы, например, хотим сделать теплицы, которые бы открывались с помощью микрочипов — такие киберберезки. Мы за то, чтобы новые технологии, в том числе искусственный интеллект, здесь присутствовали, но, чтобы это было красиво вписано — и что-то выдуманное человеком, и что-то природное, потому что беречь природу тоже хочется, — делится своей философией Алена. — У меня в целом складывается ощущение, что все соскучились по какой-то деревенской жизни, природе. Поэтому для нас это не шаг назад, это шаг очень сильно вперед. И также есть другие люди, которые, смотря на нашу жизнь в социальных сетях, говорят нам о том, что это трендовая история — переезжать, — но этого будет еще больше впереди, через несколько поколений. Ну, то есть мы сильно впереди. Нас многие не понимают, потому что думают, что мы назад ушли, а другие понимают, что мы впереди, но не понимают, как самим к этому прийти.