Каждая спасенная жизнь — это победа: реаниматолог рассказал, как рязанские медики вырывают людей из лап смерти

В мае прошлого года имя рязанского анестезиолога-реаниматолога Александра Кошкина из Рязани прогремело на всю Россию, после того как он спас жизнь сразу двум женщинам во время перелета Бали — Москва. Кошкин заведует рязанским центром медицины катастроф — это экстренная служба, которая выезжает на самые страшные происшествия и с самыми тяжелыми больными. В день медработника мы поговорили с доктором.

— Как Вы решили стать врачом и почему именно анестезиологом?

— Можно сказать, что это случайно получилось, с детства не было мечты стать врачом. В школе нравилась химия и биология, поэтому после окончания девятого класса я решил пойти в химико-биологический класс.

Потом сдал экзамены, после чего встал вопрос: «Куда дальше идти?» Нам один из преподавателей в школе говорил, что поступать мы можем в любое высшее учебное заведение, где преподают точные науки, ведь упор был на химию, физику, математику и биологию. В Москву ехать не захотелось. Возможно, испугался каких-то сложностей, может, еще что-то. И поэтому решил пойти в медицинский университет, где до третьего-четвертого курса планировал стать психиатром. Но потом передумал, потому что родственники отговорили. Начал рассматривать терапию, но как-то не понравилось. Несколько раз ассистировал в операционных, но хирургия как-то не зацепила. Вот некоторых прямо цепляет это, и они говорят: «Мы хотим быть хирургами». И решил я пойти в анестезиологи-реаниматологи.

— А почему Вы выбрали именно центр медицины катастроф?

— Ох, тут, как говорится, не я его выбрал, а он меня. Я бы сказал так, что это стечение обстоятельств, как и то, что я стал здесь заведующим. Я начал работать в 2012 году. Медицина катастроф как самостоятельное направление тогда уже существовала и располагалась в том же самом месте, это было отдельное юридическое лицо — организация со своим главврачом. Но при этом все консультанты, которые здесь были (нейрохирурги, хирурги, сосудистые хирурги), совмещали работу в областной клинической больнице. А еще был дефицит реаниматологов, тех, которые хотят ездить на происшествия. Ну и периодически начали из реанимации людей брать, чтобы ездить за пациентами и транспортировать их в больницы Рязани. Поэтому можно сказать, что так потихонечку я стал полноценным сотрудником медицины катастроф.

То есть, работая в реанимации, я начал совмещать и медицину катастроф. А в дальнейшем, в 2017-м, отделение влилось в областную клиническую больницу. Я тогда продолжал работать в общей реанимации, а в декабре 2019 года мне предложили его возглавить, однако в начале апреля 2020-го в ОКБ открывают «красную зону» по ковиду.

Врачей во время пандемии катастрофически не хватало, поэтому я иду работать туда. Когда нам удалось победить пандемию, надо было возвращаться обратно, но получилось так, что в реанимации уже появился человек, исполняющий обязанности заведующего. А руководитель отделения медицины катастроф сказал, что он устал, и попросил найти себе замену. Ну и главврач ОКБ предложил мне возглавить медицину катастроф, потому что я уже на тот момент 11 лет проработал и в реанимации, и в медицине катастроф, поэтому всё знаю. Сначала я не очень этого хотел, потом меня всё-таки смогли убедить. Теперь я об этом не жалею, потому что когда пришел сюда именно в роли руководителя, нашел очень много интересных направлений, которые можно развивать. И с успехом продолжаем это делать.

— В ЧП люди могут вести себя необычно, бывают ли у вас на работе какие-то такие странности?

— Странности бывают. Но это странности для обычных людей, а для врачей это недосмотр. Как-то я на машине поехал в Сасово, а это два с половиной-три часа. Мы приехали и собираемся уже с каталкой в реанимацию, а человек в сознании. И неожиданно он говорит: «А я не хочу ехать». И отказался от госпитализации. Я своими глазами такие ситуации видел трижды, в двух из которых мы реально человека уговаривали обязательно ехать, иначе будет ухудшение.

Бывает еще, что врачи из районных больниц перестраховываются. Особенно часто это касается детей. Мы понимаем, что это важно, но бывали и такие случаи, когда у ребенка случился эпилептический припадок, который похож на кому. Звонят нам. Мы выезжаем, а параллельно консультируем по поводу того, что надо сделать, и когда оказываемся на месте, наша помощь уже не нужна, потому что маленький пациент приходит в себя.

— Недавно Вы стали знаменитым на всю страну, когда помогли двум женщинам на борту самолета, который уже хотели развернуть из-за их плохого состояния. Как это произошло?

— Ну, кстати, не такой уж и знаменитый. Где-то в Сети я нашел информацию, что женщине помог реаниматолог из Москвы, но потом появилась верная информация — со мной. А произошло это так. Мы летели с отдыха, где проводили медовый месяц с женой. И тут все услышали, что одной из пассажирок срочно нужен врач. Оказалось, что накануне ее укусила змея. Она проехала по всем больницам в ночь перед отлетом. Ей ввели что-то типа супрастина, назовем это так — и всё. Дали справку, в которой написано, что она летит с травмой ноги, а не с укусом.

С нами летели еще два медика. Мы осмотрели пациентку и решили, что нужно делать уколы, которые были в аптечке самолета, а также зафиксировать ногу в возвышенном положении. То есть сначала бортпроводники пытались ей помочь самостоятельно, и пытались сделать какие-то манипуляции, но потом позвали нас и попросили оценить состояние. Мы следили за отеком, потому что все понимали, что если он будет нарастать, то придется сажать самолет. И дело в том, что посадить его можно было только в Индии, потому что следующим будет Афганистан, а там уже не получится этого сделать. Мы оценили обстановку, сделали девушке дополнительные уколы, чтобы она смогла продержаться до Москвы.

Через некоторое время еще одной пассажирке понадобилась помощь. Кстати, мы с ней оказались в одном самолете второй раз: когда мы летели на отдых, она тоже была на одном борту с нами, но в тот раз проблем никаких у нее не было.

Сначала у нее голова кружилась и тошнило. Оказалось, что у нее низкое давление. До того как обратиться к врачам, бортпроводники пытались ей помочь самостоятельно: дали ей какие-то таблетки и напоили чаем. Потом она пошла в туалет и пропала. Кое-как мы смогли до нее достучаться. Она открыла дверь, попыталась выйти, но упала в обморок и прямо на меня. Мы пытаемся давление измерить, но не получается.

Решили дать пациентке кислород и сделать укол, после чего ей стало гораздо лучше. А потом недалеко от кабинки туалета, где были свободные места, оборудовали мини-госпиталь, там она лежала до тех пор, пока мы не прилетели. Ну и, конечно, всё это время мы оказывали ей психологическую помощь, потому что ей было страшно.

Потом мы летели уже без происшествий, а когда пилоты посадили самолет в Москве, пассажирок уже ждали врачи.

— В каких случаях приходится выезжать или вылетать на вызовы? Когда нужна медицина катастроф?

— Многие люди думают, что медицина катастроф — это выезды или вылеты куда-то. На самом деле это мини-организация. То есть наши специалисты в основном совместители, но так и должно быть, потому что у врача должна быть и другая практика.

И в каких случаях мы выезжаем? Я сначала, чтобы понятно всё было, расскажу про организацию самой службы медицины катастроф. То есть она состоит, по сути дела, из плановой экстренно-консультативной помощи, которая включает в себя бригады быстрого реагирования, которые выезжают или вылетают на вертолете по всей области, если случается какое-то серьезное ЧП или появился сложный пациент, с которым районная больница не справляется.

Мы не выезжаем на дом. Как правило, мы едем в медучреждение, откуда транспортируем пациента в Рязань, то есть на более высокий уровень, где можем оказать помощь. Также, если невозможна транспортировка, наши специалисты разговаривают с врачами и выезжают на место оперировать.

Недавно наша бригада ездила в Касимов, где оперировали тяжелого пациента с риском разрыва аневризмы брюшной аорты. Это сложная операция с большой кровопотерей. Дело в том, что аорта — это самый крупный сосуд в брюшном отделе, если она разорвется, 5 минут — и всё, летальный исход, и даже при транспортировке мы ничего сделать не сможем. Поэтому выезжаем мы либо на черепно-мозговые травмы, когда надо гематому быстро убрать, потому что на минуты идет счет. В таких случаях мы направляем на операцию нейрохирурга.

Сейчас у меня есть несколько идей о том, как развивать нашу медицину катастроф, чтобы мы сразу выезжали на крупные ЧП. В настоящее время дело обстоит так: поступает вызов, например, на ДТП и, как правило, сначала едет скорая помощь. А я это вижу как единую диспетчерскую службу, к которой нас тоже должны подключить, и тогда будет легче. То есть диспетчер об этом крупном ДТП должен еще и нам сообщить, чтобы в этом потоке мы сразу понимали, наш ли это пациент, и не теряли время. Ну и большим плюсом будет, что мы сможем оказать специализированную помощь, непосредственно специализированную помощь, на месте.

Еще один важный вопрос — это организационно-методический отдел. Мы разрабатываем мероприятия по совместным учениям, куда привлекаем скорую помощь, полицию, ГАИ, спасателей и пожарную службу.

В последний раз мы привлекали студентов медицинского колледжа, медуниверситета, чтобы это отработать. Для чего это надо? Потому что мы еще работаем в зонах ЧС.

То есть, например, произошла чрезвычайная ситуация, крупное ДТП и что-то подобное взрыву в поселке Лесном (взрыв на заводе «Эластик» в поселке Лесном произошел 15 августа 2025 года, в результате ЧП пострадали 179 человек, из них 26 — погибли. — Прим. ред.). Мы приезжаем на место и работаем, но важно учитывать, что сортировка пострадавших должна быть правильная, чтобы понимать, кого и как в зависимости от тяжести состояния нужно доставить в больницу. Я сам выезжал туда. И еще одна бригада наша была, то есть на двух машинах мы выезжали. Одна бригада на вертолете три раза прилетала, чтобы забирать пациентов. То есть мы, когда в зону ЧС попали, начали сортировать людей в зависимости от полученных травм. Ведь кого-то надо в первую очередь увезти в Рязань, а кого-то нужно в Шилово направить, потому что больница в Лесном маленькая. Было даже такое, что мы сразу в машинах интубировали пациентов, потому что состояние было критическим. А одна бригада на вертолете три раза прилетала, чтобы забирать больных.

Когда были пожары 2022 года (крупные лесные пожары на севере Рязанской области. — Прим. ред.), мы привлекали московских коллег. Они приехали со своей надувной палаткой, где было оборудование. То есть уже жители, которые себя плохо чувствовали, могли обратиться на месте к врачам, и они им помогали.

В этом году министерство здравоохранения области нам тоже купило палатку с оборудованием. Теперь у нас тоже есть своя надувная палатка, где два аппарата ИВЛ, поэтому мы можем оперативно помогать людям в случае подобных происшествий.

— Раз уж мы заговорили о помощи пострадавшим, скажите, а можно ли где-то в Рязани пройти обучение обычному человеку?

— Я не раз говорил уже, что нам можно позвонить и согласовать обучение. Лучше если это будет не два человека, а группа хотя бы из 15 людей. Мы можем приехать со своими манекенами, но на это нужно выделить три-четыре часа, и мы всё расскажем и покажем. Дело в том, что первая помощь сейчас очень актуальна. Я, начиная свое занятие, говорю: «Мы в том году искали людей, кто придет к нам на первую помощь, а в Курске и Белгороде очередь стояла». В этом году люди стали поактивнее, особенно после ЧП, которое произошло 15 мая. Но люди должны понимать, что любая ситуация может с нами случиться, ведь никто ни от чего не застрахован.

— Сколько пациентов в среднем у вас за год?

— У нас есть экстренные и плановые транспортировки. Вот прямо за прошлый год статистика: 248 выездов было по взрослым людям, а всего 319 было. Это с учетом того, что хирурги выезжали. По детям около ста выездов приблизительно. Некоторых из них мы еще перевозили на вертолете. На этом виде транспорта за прошлый год мы вот перевезли 85 человек, из них 69 взрослых и 16 детей. С 2020 года у нас было 526 вылетов, где мы перевезли 523 пациентов. Из них 355 взрослых, 168 детей, а детей до года среди них 25.

Часто многие спрашивают, каким образом у нас вертолет летает. Некоторые считают, что мы якобы берем только так называемых «блатных» пациентов, но это совсем не так, потому что мы летаем за всеми. У нас есть приказ, где прописано, что легкие и средней тяжести пациенты транспортируются местной скорой в областной центр, а тяжелые, если они транспортабельные (есть еще тяжелые нетранспортабельные), транспортируются уже непосредственно силами медицины катастроф.

Это происходит следующим образом: нам делают вызов, а мы оцениваем состояние, но, как правило, в тяжелом состоянии — это уже показания к вертолету. Потом заявку делаем на вертолет, и если летная погода, мы летим, если нету «Ковра» (опасность атаки БПЛА).

То есть в прошлом году 79 вылетов было, а в этом году всего лишь пока 26, потому что нам не дают вылетов из-за беспилотной опасности, а рисковать жизнью и здоровьем пациентов и сотрудников мы не можем. Когда нам отказывают в полетах, едем на машине.

Иногда нам говорят: «Сейчас погоды нет, через полчаса-час она будет». Поэтому если позволяет состояние пациента, чтобы не прямо сейчас за ним ехать, то лучше подождать, потому что время транспортировки по воздуху будет меньше, а для пациента это будет лучше.

— У вас достаточно непростая работа. Вообще врач — это довольно серьезная профессия. А ваша должность очень ответственная, учитывая, что вы руководите центром медицины катастроф. Полагаю, что это не только организационная работа, но и дежурства, частые выезды, вылеты. Как относится к этому ваша семья? Поддерживают ли вас близкие?

— Работа сложная, да. Выезды разные бывают, бывает даже, можно поехать среди ночи. Взять тот же поселок Лесной. Получается, что я ушел на работу в 07:00 утра и должен был прийти в 16:00, но случилось ЧС — пришел в это время только на следующий день. Если честно сказать, домашним не особо это нравится, но они меня поддерживают, потому что понимают, что это издержки профессии. Почти все наши врачи работают больше, чем на ставку, потому что есть еще совмещение в реанимации. И это не только из-за денег. Во-первых, чтобы реанимация не забывалась, потому что нужно постоянное обучение и практика. И, конечно же, интерес к профессии. Без него, на мой взгляд, вообще нигде работать не получится.

— Что вы можете пожелать в преддверии праздника своим коллегам из центра медицинских катастроф и вообще всем, кто посвятил себя медицине?

— Я тут буду очень краток. Для любого медработника самое главное — это две вещи. Первое — это здоровье, а второе — это терпение. Потому что если вот этих двух вещей не будет, то ничего хорошего не будет. Без здоровья ты много не проработаешь, а терпение нужно для того, чтобы общаться с пациентами и родственниками, ведь все люди разные и иногда с ними разговаривать очень сложно.