«Зачем молчать, если это было»: подполковник ВДВ из Рязани рассказал, как американцы подставляли русских в Югославии

Николай Войтков — десантник, подполковник ВДВ. Сейчас он председательствует в Рязанской областной ветеранской организации, а в молодости воевал в Афганистане в одном и том же полку, что и знаменитая 9-я рота, участвовал в миротворческой операции России во время гражданского конфликта в Югославии, а затем преподавал в РВВДКУ имени генерала Маргелова.

Накануне Дня ВДВ Николай Войтков откровенно рассказал в интервью корреспонденту YA62.RU, как наши бойцы находили общий язык с душманами, мирили сербов с бошняками и боролись с кознями американцев в Югославии.

С Николаем Ивановичем мы встречаемся в его кабинете в ветеранской организации, где он готовится к празднованию Дня ВДВ. Ему постоянно звонят, он решает вопрос с приглашенными музыкантами, готовит встречу для вдов — на столе список женщин, которым надо позвонить, чтобы позвать на мероприятия. На стене — красный уголок со снимками. Естественно, каноническая для всех десантников фотография дяди Васи — Маргелова, фотографии своего комполка Валерия Востротина, но больше всего фото погибшего за две недели до вывода войск из Афгана друга, Героя Советского Союза, гвардии майора ВДВ Олега Юрасова.

Путь в армию у Николая Ивановича не был простым. Поначалу он не прошел медкомиссию при поступлении в Опочетское зенитно-ракетное училище в Псковской области. После этого уехал в Донбасс, в техническое училище Артемовска, которое готовило буровых мастеров. Потом работал в георазведочных партиях, затем — служба в армии, после которой он снова попытал счастье на военной стезе.

Войткову советовали даже не пытаться пробиться в РВВДКУ, но он поступил в Новосибирское общевойсковое военно-политическое училище, где готовили специалистов и для воздушно-десантных войск.

В конце 80-х, уже на завершающем этапе войны, служил в Афганистане в составе 345-го отдельного парашютно-десантного полка — Баграмского. В его состав входила и знаменитая девятая рота, подвиг которой воспет в одноименном фильме Федора Бондарчука:

«Мы обеспечивали прохождение войск через перевал Саланг. И на втором этапе [вывода войск], за 18 дней до окончания войны, на том же перевале я теряю своего друга Олега Александровича Юрасова. За 18 дней! Настолько это обидно, и непонятно, и тяжело. Командир полка ночью позвонил и говорит: „Вот такая ситуация. Завтра мы его спустим на бронетранспортере к вам“. Я был на запасном командном пункте, на северном участке Саланга», — вспоминает Николай Войтков.

С погибшим Олегом Юрасовым они познакомились еще до Афгана в Москве на Красной площади.

«Мы с Рязанского полка на боевых машинах представляли ВДВ на парадной площадке. А Костромской полк в пешем порядке проходил. И он как раз там командовал разведротой. А потом так уж судьба свела, что вместе убывали в Афган», — вспоминает десантник.

Он попытался отказаться от тяжелой миссии. Но командир полка убедил: «Давай, это надо. Вы же друзья».

Близкие уже знали из газет о гибели Олега. В «Правде» оперативно вышла статья «В снегах Саланга» о подвиге Юрасова. Но близкие надеялись, что журналисты что-то, как всегда, напутали.

«Приехал, дверь открыл, а там уже родных, наверное, человек десять было. И все смотрят с такой надеждой на тебя: „Может быть, это ошибка, может быть, всё нормально“. Но я промолчал, и всё всем стало понятно. Хоронили Олега всем авиагарнизоном ВМФ от мала до велика. Школа прекратила занятия, построились в две шеренги и провожали в последний путь своего выпускника.

И все эти годы, вот уже 37 лет, постоянно в день рождения Олега 27 ноября, в день его гибели и перед 9 Мая я приезжал туда [к родным Юрасова]. На День Победы, чтобы отца его поздравить, он фронтовиком был», — вспоминает десантник.

Мама Олега смерти сына не выдержала, выхлопотала ему памятник, а через полгода умерла.

Шел уже второй этап вывода войск. Сороковой армией заведовал Борис Громов. Участок, где служил Николай Иванович, контролировал Ахмад Шах — лидер моджахедов, которого позже признают одним из самых влиятельных полевых командиров XX века.

«Мы сумели с ним договориться. Мол, давай по-мирному, мы уходим, и нам не нужны потери. И договорились. Мы когда заходили, четверо суток поднимались на Саланг. Там такие ветра, снег, а взойти надо было на 4000 метров с техникой. За четыре дня мы полностью оседлали перевал», — говорит десантник.

В тех местах правили душманы, а государственная власть не принимала участия в жизнедеятельности мирного населения. Люди часто выживали тем, что грабили проходящие машины. Промышляли этим и вооруженные формирования.

«Мы уже закрыли глаза, говорим, давайте так: частные колонны, машины грабьте — они понимают, на что идут, когда тут едут. А что касается государственных, даже не смотрите в их сторону. А Наджибулла договорился с Горбачевым, чтобы всё-таки под занавес тот подкинул им побольше техники. И каждый день колонны шли по 20–30 машин через Саланг на Кабул», — говорит Николай Иванович.

Частные колонны, которые везли сахар, жир и муку, подвергались налетам. Подбегали дети, старики, женщины, расхватывали, кто сколько может унести, разбегались, и машина уходила пустой. Олег Юрасов был на 42-й заставе на южном участке Саланга. Каждый день наши встречались с людьми Ахмад Шаха и мирно решали разные вопросы.

Несколько раз, по словам Войткова, переносилось нанесение бомбо-штурмового удара нашей авиации по перевалу.

«Но всё-таки Наджибулла сумел уговорить Горбачева, и 23 января наша авиация нанесла такой бомбо-штурмовой удар по базам Ахмад Шаха, что из 40 базовых районов в этой горной местности [в Паншере] 20 было уничтожено. Это утром произошло, а уже где-то к обеду того же дня начались засадные действия, обстрелы, минирование, настоящая война», — вспоминает рязанский десантник.

К слову, похожая ситуация описывалась у режиссера Павла Лунгина в «Братстве» (18+). Фильм вызвал в обществе неоднозначную реакцию. В том числе подвергалась критике и история о том, как наши пытались пойти на контакт с душманами.

«Дело в том, что долго молчали об этом, не говорили вообще. Ну а что молчать, раз это было? Я когда уезжал с Олегом, там ко мне „контрик“ полка подошел и говорит: „Николай Иванович, блин, хоть до ЦК (Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза. — Прим. ред.) дойди. Объясни, что они творят? Зачем на выводе вот это было делать?“» — вспоминает Николай Войтков.

Его друг Олег, по его мнению, погиб в том числе и из-за внутриафганских интриг. Президент демократической республики Мохаммад Наджибулла, которого поддерживал СССР, понимал, что он не имеет достаточного влияния в афганском обществе, и, когда оттуда уйдут советские войска, ему будет не на что больше рассчитывать.

«Он осознавал, что не владеет общей ситуацией, там половина, грубо говоря, народа поддерживала моджахедов. Наджибулла понимал, что его войска [правительственные] — мы называли их „зеленые“ — тут же лапки вверх. Чуть где-то там припрет, и всё — перейдут на сторону душманов, предадут его. Так оно и случится.

Мы вышли из Афгана, так Наджибулла рвал и метал. Какими только словами не называл нас, хотя Горбачев обеспечил его, чем мог. А через пару лет вошли талибы и просто распяли Наджибуллу на воротах его же дворца», — говорит Николай Войтков.

В тот день, когда авиация СССР нанесла удар по позициям Ахмад Шаха, моджахеды активизировались, в том числе и тот кишлак, с которым контактировали наши близ 42-й заставы, где Олег Юрасов был начальником штаба.

«Духи (так называли моджахедов. — Прим. ред.) под прикрытием мирных решили вырваться из окруженного кишлака, перейти через трассу и уйти в Панджшер, чтобы соединиться с войсками Ахмад Шаха. Олег выезжает в разведвзвод второго батальона, говорит: „Это мое подчиненное подразделение. Я должен быть с ними“. Подходят к этому кишлаку. Олег поднимается в полный рост и идет к руководителю, с которым раньше встречался, обговаривал всё. И тут — огонь на поражение. А человек шел с просьбой: „Отпусти мирных, решим вопрос“», — рассказал Николай Иванович.

Уже ночью комполка Валерий Востротин позвонил и приказал Николаю Ивановичу: «Смотри, будешь там решать вопросы по похоронам, по всему». Потом позвонил легендарный афганский командующий Громов и сказал, что состоялся военный совет 40-й армии, решением которого Олег представлен к званию Героя Советского Союза.

«Можешь смело везде, где придется, его представлять как героя», — говорил Громов.

Николай Иванович служил бок о бок с той самой девятой ротой, о которой сняли фильм.

«В фильме показано, что все погибли. Но реально безвозвратные потери — шесть человек. Остальные из 39 — кто ранен, кто контужен. Девятая рота участвовала в операции „Магистраль“ по освобождению округа Хост. Она вошла, закрепилась на горе 3234, которая была главенствующей в этой местности. Кто был на той горе, тот и контролировал ситуацию. И вот девятка поднялась туда. И тут же с Пакистана на вертолетах был подкинут целый батальон „Черных аистов“, как их называли», — говорит Николай Иванович, который вместе с командованием и выжившими сразу после боя разбирал эту ситуацию.

Высадили «Черных аистов» на вертолетах таким образом, чтобы наши не могли сбить их зенитно-ракетным комплексом «Игла», а дальше пакистанский спецназ поднимался своим ходом.

«Двенадцать атак девятая рота выдерживала целый день и до глубокой ночи. Собрали нас потом всех в клубе, чтобы вспомнить весь этот бой. И парни из девятой роты говорили, что в магазинах по два-три патрона оставалось, гранат вообще уже не было. Еще один напор, и их могли бы выбить до прихода подмоги. Но „Черные аисты“ были просто поражены. Они откатились, бросили всё и ушли своим ходом, даже своих раненых не подобрали. У них практика такая постоянная была — бросали всех», — говорит участник легендарных событий.

Тогда же Борис Громов дал команду двоим из шести погибших дать звание Героя Советского Союза. Комполка Валерий Востротин на том собрании сказал: «Давайте вспоминайте весь бой. Благодаря кому вы устояли на этой высоте». И весь личный состав сказал: «Если бы не младший сержант Вячеслав Александров, если бы не рядовой Андрей Мельников, нас бы выбили. Это два пулеметчика, и они бились до последнего».

После Афгана еще одной горячей точкой, куда попал Николай Иванович, стала Югославия. Там он оказался в составе миротворческой бригады от воздушно-десантных войск в конце 90-х. Бригада ВДВ входила в состав американской дивизии «Север», которой, как говорит десантник, командовал «двухзвездный генерал».

«Но что бы нам там американцы ни приказывали, мы даже не дергались, пока не согласуем вопрос с Москвой», — вспоминает он.

Бригадный штаб находился в Углевике (сейчас это Республика Сербская в составе Боснии и Герцеговины), а батальон Николая Ивановича — в сербском Прибое. Николай Иванович служил на стыке мусульманской и сербской зон в должности замкомандира батальона по взаимодействию с противоборствующими сторонами.

«Сегодня с сербами решаешь вопрос, завтра — с мусульманами. Нормально было и там и там. Я не хочу сказать, что я какой-то продвинутый, но получалось договориться. И я даже не ожидал, что за какие-то полгода меня там еще и к ордену представят. Тогда не было открытых боевых действий, но и мира не было», — вспоминает он.

В основном решали бытовые вопросы: например, если на сербской территории оказалось мусульманское кладбище или наоборот. В этом случае помогали людям перезахоронить своих близких, навестить могилы.

Николаю Ивановичу пришлось выучить сербский язык за две недели. Изначально он поехал туда психологом бригады, а потом выяснилось, что психолог остается прежний и должность не освобождается.

Николай Иванович уже прошел трехмесячную подготовку и был настроен на поездку.

«Там Петя такой был, Герасимов. Мы с ним начинали в лейтенантские годы в Тульском полку. Он и говорит: „У меня есть моя должность — зам по взаимодействию с противоборствующими сторонами. Вот тебе разговорник, учи за оставшееся время язык“. Ну а как выучишь его за две-три недели до убытия?» — задается вопросом он.

Но договариваться получалось и с сербами, и с бошняками. Зачастую неформальными способами и человечным подходом.

«Сербы тебе, куда ни приедешь, сразу ракию выставляют. И самое главное, там нет, как у нас, закусить. Есть горячий кофе. Я спрашиваю, как это можно? Выпить 100 грамм этого самогона на яблоках или на грушах и запивать его горячим, густо заваренным кофе. Да это же вообще свалишься на такой-то жаре! А они говорят: „Кто ж наедается вместо того, чтобы выпить?“» Куда ни приедешь, там везде кофе, что у сербов, что у мусульман. Один и тот же народ был. Американцы сумели их стравить на религиозной почве, и такое произошло», — сокрушается военный.

Сербы на территории нынешней Боснии, по его словам, жили заметно хуже и беднее боснийского мусульманского населения.

«Мусульмане — в основном европейские лица. Прекрасные девушки! А сербы там были как цыгане. Когда к ним турки пришли (имеется в виду владычество Османской империи на Балканах. — Прим. ред.) и часть народа присоединилась к ним, они их не трогали. А с сербами они что хотели, то и делали. И всё равно сербы нам были ближе — как могли, мы им помогали. Поэтому и относительно службы когда нам американцы что-то говорили, мы им: „Извините, пока не посоветуемся, никаких действий“», — вспоминает военный.

Американцы, как рассказывает Николай Иванович, подставляли советских военных как по-крупному, так и по мелочам. Например, все вместе строили участок дороги. Но американцы потом во всех бюллетенях и в СМИ выдавали, что это сделала только их миссия. И ни слова про советскую. Случались и более серьезные моменты:

«Кто-то из мусульман на тракторе загрузился дровами на сербской стороне. Там целый населенный пункт стоял брошенным. Они туда заехали, а жили в этой зоне, как в феодальном обществе. Дровами топили всё. И вот этот трактор [с боснийской территории] загрузился дровами и едет. Сербы увидели это дело и где-то с кустарников его расстреляли: мужик-тракторист погиб, а пацану удалось убежать».

Во время разговора Николай Иванович несколько раз вспоминает случай с трактором. Когда застрелили водителя-мусульманина, наши миротворцы собрали для семьи погибшего продукты.

«Пацан остался живой, а вот кормильцев уже нет. Я приехал туда, казалось бы, меня должны отдубасить и чуть ли не в плен взять. А навстречу выходит мужчина моего возраста и говорит на чистом русском: „Приветствую. Ты не смотри, что я мусульманин. Я в Одессе проработал много лет. Но что случилось, то случилось“. Он меня проводил на женскую сторону, хотя это не принято у них. Там сидят женщины — ножки под себя, как в фильмах показывают. Я им пакеты с едой и крупы передал. Они поблагодарили, и никаких криков, воплей… Говорят: „Значит, так нужно было Аллаху, чтобы они нас покинули“», — вспомнил тот день Николай Иванович.

Сразу после инцидента съехалась толпа СМИ — боснийских, европейских. Все обвиняли советских миротворцев: «Как вы можете? Куда вы смотрите?»

«А американцы стоят и чуть ли не хлопают в ладоши. Вот видите, так, мол, вам и надо. И понятно, что это они всё организовывали и подтянули туда прессу. Хорошо хоть международная полиция рядом с нами стояла. Там немец был, мы с ним контачили, а возглавлял миссию Тодор Тодоров — болгарин. Мы с ними поехали в Прибой и за кофейком разобрались в ситуации», — вспоминает Николай Войтков.

Со стороны международной полиции не было каких-то резких выпадов в сторону России. Они тогда заявили: инцидент произошел не по вине наших миротворческих сил.

У Николая Ивановича в гараже есть «красный уголок», где хранятся воспоминания о прожитом. Почетное место там занимает рисунок тайского миротворца из международной полиции — он набросал черной тушью болгарина Тодорова, немца и Николая Ивановича. Так и хранится азиатский рисунок в рязанском гараже уже долгие годы.

По словам Николая Ивановича, злости у сербов и бошняков друг к другу было много. Но и помирить их было можно при желании.

В подконтрольной русским зоне близ Сапны миротворцы договорились в нескольких поселениях объединить усилия сербов и мусульман для решения проблем поселений. Все согласились.

«На утро я должен был туда ехать. Вечером приезжает какой-то американец, меня вытаскивает и на нормальном русском языке говорит, что так не положено. Я отвечаю: „А ты откуда узнал?“ Он в ответ: „Мы же ЦРУ, мы должны всё знать, это наша работа“. Короче, они вмешиваются и всё портят. Мне уже звонят из штаба нашей бригады, говорят: „Никуда не езди, не дергайся“. Американцы там всё переломали», — говорит он.

Он рассказал, что на территории американской стороны общался с сербским руководителем полиции, который сожалел, что в ответ на расправы сербов убили слишком мало мусульман. Точно так же говорили и боснийцы:

«Помню, разговорились мы. Петро достает даже не бутылку, а огромнейший сосуд метра полтора. И крест прямо внутри. Я говорю: „Как это вы умудрились? Там же горлышко“. Он: „Это мы умеем“. И так разговорились с ним.

Он вспоминал, как мусульмане уничтожили 750 человек в течение одного дня близ Сапны. Там на озере всё в черепах было, и долго забрать их не могли, потому что это мусульманская зона. Так он и говорит: «Они 750 сербов уничтожили, а мы в Тузле — полторы тысячи мусульман. А если бы мы еще на полтысячи больше их сделали, было бы вообще отлично». В Теочаке встречаюсь с молодым пацаном, который возглавляет мусульманскую общину. И он то же самое говорит: «Ну, Войтков, вот мы жалеем, что мало всё-таки сербов убили. Перед Прибоем плотина есть, нам надо было разрушить ее и смыть всю зону сербскую, чтобы их там вообще не существовало».

На день рождения своего комбата наши миротворцы пригласили главу общины из Теочака Таиба и главу сербской общины Слободана. В какой-то момент они начали спорить и ругаться между собой.

Но миротворцев успокоили, что до убийства дело не дойдет.

«„Ты, говорит, не волнуйся, Войтков. Мы драться и друг друга убивать не будем. Как я могу убить своего учителя?» Я не понял, а оказалось, что еще в мирные времена один, что старше, учил другого в университете в Тузле. А Слободан смеется, говорит: «Да, вот выучил негодяя на свою голову“», — вспоминает Николай Иванович.

При этом и сербы, и мусульмане понимали, что их рассорили специально. Но все хотели «восстановить историческую справедливость», которая у каждого была своей.

В Афганистане с мирными было посложнее. Противостояние было гражданским, и многие поддерживали моджахедов, которые фактически заменяли власть на подконтрольных территориях и помогали населению. Советские военные не сразу поняли местную специфику.

«У них же там свои законы, понимаете? Под Кабулом, который был под нашим контролем, мы тормознулись, стоим, ждем… Жарища! Я спрыгнул с БМП, вокруг болотистая местность, и слышу: шуршит что-то. Схватился за автомат, и тут распахивается камыш, и на меня прямо женщина выходит. Она паранджу подняла, пока шла, чтобы не упасть. Меня заметила и сразу обратно накинула.

Сзади нее шел мужик, увидел это дело и при мне как двинет ей в лицо. Она сразу осела, я даже подумал, что он ее убил. Думаю, как быть: вмешиваться в ихние порядки и застрелить его к чертям? Женщина поднялась, он ее взял и поволок», — рассказывает Николай Иванович.

Когда советские войска выходили, казармы было решено оставить местным силам — им выделили самое лучшее постельное белье, первоклассную библиотеку, чтобы они просвещались. Но, как вспоминает Николай Иванович, когда на базу зашли «зеленые», все кровати сожгли в кострах, а вместо них положили привычные топчаны.

Участь библиотеки тоже была незавидная.

«Хотя вроде, казалось бы, вместе с ними, „зелеными“, воевали. Просто они понимали: „Ага, всё, русских нет, это уже наше. Что мы хотим, то и делаем“. А когда мы ушли совсем, они вскоре и сдали Наджибуллу», — говорит Николай Иванович.

Как вояки «зеленые» были никакие, считает десантник. И, по его словам, иногда они действовали по-шпионски.

«Так было во время проводки колонны на Файзабад, она длилась месяца полтора и порядка 600–800 машин надо было протащить. Практически на границе находился отдельный мотострелковый полк Файзабадский. И людей, которые находились в этой зоне, никто не обеспечивал. Мы завозили туда автомобили, крупу, боеприпасы и уходили. Но как только это узнавало руководство ВС афганцев, они тут же всё скидывали талибам — всем руководителям бандформирований», — вспоминает Николай Иванович.

Постепенно, заметив эту тенденцию, советские военные при планировании важных мероприятий перестали приглашать афганцев. Предупреждали «зеленых» только на завершающем этапе планирования, чтобы они ничего не успели слить боевикам.

«Как сказал какой-то генерал афганский: „Ну вы что, ребята? Не понимаете, что мы, люди Востока, думаем одно, говорим второе, а реально делаем третье“. Вот и всё. Так оно и было».